Еврейское наследие в контексте мировой культуры: Освобождение, молитва и изучение Торы

← О переводе и диаспоре

Книга: Еврейское наследие в контексте мировой культуры Выпуск 1 Характер материала: Исследование

→ Наука и еврейская религия

Опубл.: 1990 год.

Освобождение, молитва и изучение Торы

Современная еврейская теология

Р. Йосеф Дов Соловейчик

Йосеф Дов Галеви Соловейчик — крупнейший американский раввин, один из духовных лидеров ортодоксального американского еврейства, глава "Организации американских раввинов", крупнейший hалахический авторитет.

Родился в 1903 году в г. Познани, в семье, принадлежавшей к известной раввинской династии. Его философские работы, посвященные религиозной антропологии, оказали большое влияние на современную еврейскую теологию. В основу этой статьи, впервые опубликованной в журнале "Tradition" (1978), легла лекция, прочитанная на семинаре в университете Пенсильвании в мае 1973 г.

Освобождение, молитва и изучение Торы

Глава первая

Освобождение — основная категория в еврейском понимании и переживании истории. Исторический путь нашего народа начинается с Божественного акта его освобождения, и мы верим, что он завершится Божественным деянием, которое принесет полное освобождение.

I

Что же такое Освобождение? Освобождение это перемещение индивидуума или общества с периферии исторического бытия к его центру, или, если воспользоваться физическим термином, Движение центростремительное Периферическое существование характерно для сущности, не творящей историю; при приближении к центру истории эта же сущность начинает вершит! историю и осознавать ее. Что мы имеем в виду, когда говорим об обществ или народе, которые вершат историю? Народ историетворцев это народ существование которого является говорящим, рассказывающим коммуникативным и свободным. Те, кому не дано свершать историн участвовать в ней, это те, кто лишены коммуникации и потому безмолвн и несвободны.

II

Подобно освобождению, молитва также входит в число основополагаюш категорий иудаизма. Мы появляемся на исторической арене как нар молящийся. Авраам, Исаак, Иаков, Моисей, Давид и Соломон возносили молитву. Молитвой мы достигли завета с Богом и молите надеемся приблизить окончательное исполнение этого завета.

Ѓалаха рассматривает молитву и избавление как понятия, неразрывно связанные: молитва (здесь идет речь об עמידה — основной ежедневной молитве "Амида") должна следовать за благословением "Избавивший Израиль" непосредственно и незамедлительно¹. Чем мотивирует эту связь Ґалаха?

Видимо, наши мудрецы считали избавление и молитву категориями структурно идентичными. Но в чем, собственно, состоит эта идентичность? Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется уточнить сами эти понятия, нуждающиеся именно в феноменологическом анализе.

III

Освобождение, как говорилось ранее, отождествляется с коммуникацией, явлением слова, то есть с возникновением речи².

С того момента, как народ покидает мир безмолвия и приходит в мир голоса мир беседы и песни, он становится народом избавленным, народом свободным Другими словами, жизнь в безмолвии есть рабство; жизнь, наделенная словом это жизнь свободная. Раб живет в молчании, если столь бессмысленное существование вообще можно назвать жизнью. У него нет вести, которую с мог бы возвестить. Свободный же человек несет весть, он полнится словами жаждет поведать весть своей жизни всякому, кто готов его выслушат Неудивительно, что Тора четырежды отмечает обязанность раба, вышедшего на свободу, рассказывать своему сыну, родившемуся свободным, историю своего исхода из дома рабства³. Человек свободный, горящий желание поведать свою жизненную весть, всегда окружен внимательными слушателям У раба нет ни вести, ни внимающего ему окружения. Более того, он не толы лишен дара повествования, но и вовсе нем: не только речь, но и осмысленны звук для него недоступны.

IV

В чем причина молчания раба? В отсутствии основного переживани переживания страданий и тягот как центрального момента осознан человеком своего Я.

Страдание — это не боль, хотя в повседневной речи эти слова используют как синонимы. Они обозначают совершенно разные переживания. Боль естественное ощущение, физиологическая реакция живого организма на всяко расстройство или повреждение. Еще Аристотелю было известно, что бол является сигналом, который подает внутренний защитный механизм. Боль как инстинктивная реакция мгновенна и не связана с мышлением; она свойственна не только людям — животные способны ощущать ее не в меньшей степени.

Страдание или горе, в отличие от боли, не ощущение, а переживание реальность, присущая исключительно людям (животное испытывает страдания). Эта духовная реальность затрагивает человека тогда когда OH теряет экзистенциальную уверенность (например, в случае неизлечимой болезни) или экзистенциальное достоинство (например, при публичном унижении). Всегда, когда жестокая реальность угрожает экзистенциальному сознанию человека, он страдает и испытывает унижение.

V

Как и животное, раб чувствует боль. Раб, испытывающий боль, реагирует, как животное, кричит резко и отчаянно. Однако звериный вой, как и вопль раба, лишь на мгновение врывается в молчание и темноту ночи, сразу же все снова погружается в молчание. Чувство боли у животного или раба не влечет за собой никаких последствий, за ним не следуют жалобы, возражения, протесты, осы "почему" и "зачем". Страдание неведомо рабу, потому что он лишен знания экзистенциально должного, сознания, порождающего страдание. Он лишен представления о подобающем человеку существовании и потому не ощущает трагизма своего бытия. Потребности раба, как и его вопли, не суть человеческие, в основе их лежат биологические причины. Отсутствие страдания ослабляет даже чувство боли. Бывшие узники концлагерей рассказывают, что временем привыкли к любой боли и унижению, словно их одурманили этиками. Они были немы, перестали не только разговаривать, но и вообще издавать осмысленные звуки.

VI

Книга "Зоhар" говорит нам:

Приди и узри стих Писания: "Вот, сыновья Израиля не слушают меня, как же послушает меня Фараон, а я косноязычен?"⁴. Почему снова спрашивает об этом Моисей: ведь и ранее говорил он: "Не словесен я", а Всевышний ответил ему: "Я буду при устах твоих". Разве можно подумать, что не выполнил Он обещанного? Но сокрыта в этом высшая тайна: Моисей был тогда Голосом, а Речь, то есть его Дар Слова, находилась в изгнании, была замкнута и сокрыта, не способна явить Слово. Поэтому и сказал он: "Как же послушает меня Фараон?", когда мой Дар Речи в изгнании, и нет у меня слов, а я лишь "Голос", лишенный "Слова". Поэтому и дал ему Всевышний в спутники Аарона.

Пока Речь в изгнании, разлучен с нею Голос, Дар Речи замкнут, лишен Голоса. Когда пришел Моисей, пришел Голос, но Моисей был Голосом без Дара Речи. И так было, пока не пришел народ Израиля к горе Синай получать Тору. Тогда воссоединился Голос с речью, и Дар Речи явил слова, о чем написано: "И произнес Бог все эти Речи". И только тогда Моисей обрел совершенный Дар Речи, Голос и Речь образовали совершенное единство. На это и пенял Моисей, говоря, что Слово было в разлуке с ним и лишь в гневе обращалось к нему, в моменты, о которых сказано: "С тех пор, как пришел я к Фараону говорить от имени Твоего, [стало хуже народу этому"; тогда "сказал Бог (אלוקים) Моисею”... (Употребленное здесь Имя אלוקים указывает на Божественный Суд и Гнев).

В приведенном тексте из Зоhара процесс избавления разделен на три период, Порабощение отождествляется с отсутствием как слова, так и осмысленног голоса, с абсолютной немотой. Затем начинается процесс освобождения, когда появляется голос, пока еще не облеченный в слова. В конце концов с появлением голоса и слова как единого целого полное освобождение становится реальностью.

До прихода Моисея не существовало даже голоса как такового. Не раздавалось жалоб, не слышалось вздоха или стона; лишь нечеловеческий вопль нарушал молчание ночи. Рабы были мрачны, безгласны и немы. Матери кричали, когда у них отнимали детей, мужчины хранили молчание под пытками, мучение воспринималось как нечто естественное, само собой разумеющееся. Боль не рождала страдания, осознание должного ещё отсутствовало.

Когда пришел Моисей, в мир пришел Голос; придя на помощь беззащитном еврею, он пробудил чувства бесчувственных рабов. Внезапно они осознали, чт боль, мучение, унижение и жестокость, корыстолюбие и взаимная нетерпимость есть зло. Это прозрение породило не только острую боль, но и чувств страдания. Со страданием пришел протест, крик о помощи, невысказанный вопрос, еще бессловесное требование справедливости и воздаяния. Смертна немота несуществования ушла из мира, зазвучал человеческий голос, голо человеческой экзистенции: "И было, спустя долгое время умер царь египетский И застонали сыновья Израиля в рабстве и возопили, и вопль их дошел до Бога из рабства"⁵.

Почему же не возопили они до появления Моисея? Почему безмолвствовал все долгие годы рабства? Они были лишены сознания должного, не нуждались ни в чем: ни в свободе, ни в уважении, ни в жизни без боли. Они не восставал против реальности, не вступали с нею в конфликт, рождающий страдание Голос вернулся к ним, когда они вновь обрели сознание должного, чувствительность к страданию, как люди. К этой перемене привело выступление Моисея.

VII

Как отмечает Зоhар, даже Моисей, который помог народу двинуться немотствующей окраины к великому средоточию, не овладел словом, пока н пришел вместе со всем народом к Синаю. Несмотря на то, что он уже обладал экзистенциальным сознанием должного, для него еще не раскрылся Лого должного, Логос, который наделит его харизмой речи. Когда Всевышний сообщил ему, что именно он призван быть избавителем Израиля, Моисей начал возражать Ему. Он отказывался потому, что слова еще не было в его устах, он был ערל שפתים— "косноязычен"⁶. Да, Моисей восстал против существующего положения, убил тирана, обвинил еврея—преступника, но он не открыл еще для себя цели и смысла страданий порабощенного народа: не было у него и твердой веры в провиденциальное предназначение этого народа рабов. Он не мог представить себе, что когда—нибудь они смогут стать свободными. Поэтому, несмотря на то, что Моисей и за ним весь народ нарушили молчание еще до того, как обрели слово, лишь на Синае ему открылся Логос как Слово и как Знание. Наконец—то ему было дано понимание Завета древности и предвидение великого будущего, осуществление которого зависело от него самого.

Глава вторая

I

Все то, о чем говорилось ранее, относится не только к древнему, но и к современному рабству. Рабство — это не только юридический и социальный институт прошлого, но и образ жизни, до сих пор сохранивший реальность. Человек порабощенный отличается от свободного в экзистенциальном плане. Он может оставаться рабом, несмотря на окружающие его со всех сторон политические и экономические свободы. Воспользовавшись библейским образом, обозначим рабство как תהו ובהו "бездну и пустоту".

Что же представляет собою раб в экзистенциальном смысле? В чем выражается экзистенциальная "пустота и бездна" в повседневной жизни? Два основных признака характеризуют рабскую экзистенцию "бездны и пустоты" в любую эпоху: анонимность и неведение.

В чем проявляется анонимность раба? В трагической заброшенности. История это история многих миллионов забытых, безымянных, бесследно исчезнувших людей, не оставивших после себя даже надгробий. Человек прошел и ушел, подобно Бонце—молчальнику в новелле Переца⁷, не оставив следа, не оставив о себе памяти. Анонимность, объемлющая человека, — это часть Божьего проклятия, которым Бог покарал Адама. Человек переживает ее как непереносимое одиночество.

Это можно сказать о людях древности, это можно сказать и о наших современниках. Условия жизни в современном городе усугубили анонимность личности и ее безысходное одиночество. Слова Коhелета (Экклезиаста): "Ибо в тщете он пришел и во тьму уйдет, и тьма его имя сокроет"⁷⁸ сказаны не только о душе испуганной и прячущейся, не только о нищем и смиренном, но и обо всяком человеке, кем бы он ни был, — о великом владыке и об отважном воине, о богатом дельце и о знаменитом ораторе. Все они живут во тьме анонимности безмолвные творения, находящиеся на окраине. Одна судьба ожидает нас всех — исчезнуть из памяти.

II

He только безвестен человек, но и невежествен. Позвольте мне сформулировать это более точно. Говоря о человеческом неведении, я не имею в виду сферу научного знания: в этой области современный человек достаточно умудрен. Не в познании окружающего мира потерпел он поражение, но понимании своего внутреннего мира в частности, своего предназначения своих потребностей, о которых он должен был бы иметь ясное представление.

Многие скажут, что абсурдно обвинять современного человека в том, что не знает, что ему нужно. Напротив, возразят они, потребности современной, человека многочисленны и разнообразны, даже, сверх меры. Целые отрасли технологии нацелены на формирование новых потребностей с тем, чтоб человек мог получать все новые удовольствия.

Этот довод справедлив, но не противоречит моему утверждению о том, нашему современнику неведомы его нужды. Несмотря на обилие известных потребностей, они далеко не всегда являются его собственными. Неспособность человека определить свои подлинные нужды коренится в его склонности ошибаться в своей идентификации, утрачивать самого себя. Временами человек теряет свое я, отождествляясь с ложным образом самого себя. Вследствие это ложной самоидентификации он приписывает себе ошибочную систему потребностей; их удовлетворение кажется ему настолько обязательным неотложным делом, что человек не успевает задуматься над тем, чьим же надобностям он служит. Так рождается грех. В чем причина греха, если не дьявольской привычке человека ошибаться в самоидентификации? Позвольте мне добавить, что человек ошибается в познании себя именно потому, что он человек. Человек проклят Богом, приговорен к использованию свободы во зло к потере собственного Я. Другими словами, приписывание себе ложных потребностей является частью его трагической судьбы.

Беспомощность в определении истинных нужд характерна для человека ка такового, независимо от его личного опыта. Осознает ли юноша свои потребности? Если бы он осознавал их, то мы бы не сталкивались с проблемами преступности, наркомании и разнузданности. Приходит ли человек в зрелые годы к пониманию своих истинных нужд, знает ли он, что для него существенно, а что нет? Понятно ли старику, на что стоит, а на что не стоит обращать внимание? Если бы все это понимали, то не были бы так многочисленны сердечные заболевания.

Могу сказать о себе: я чувствую растерянность, я не знаю, чего мне желать и чего опасаться. Мои страхи иррациональны и непоследовательны. Порой меня гнетет страх смерти, порой повергает в ужас перспектива старости, беспомощности и бессилия. Один из наиболее мучительных для меня страхов связан с соблюдением Йом—Кипур: я боюсь, что из—за слабости или болезни буду вынужден осквернить этот святой день.

Я не знаю, чего бояться, а чего не бояться; я потерян и невежествен. Да, и современный человек в экзистенциальном измерении является рабом, он утратил знание самого себя и своих собственных потребностей.

III

Тот факт, что человек зачастую принимает чужие потребности за свои учитывается в различных областях Ѓалахи. Центральная роль, которую играет понятие "тшува" (возвращение, раскаяние, покаяние) в системе hалахических категорий, базируется на вере в то, что человек свободен в созидании своей личности, в самоопределении — во благо или во зло. В грехе же, напротив, теряется истинная самоидентификация, и человек предает самого себя. Тшува, покаяние, преодолевает это это отчуждение: человек ВНОВЬ открывает себя, возвращаясь к своей истинной природе.

Два hалахических правовых понятия: התרת נדרים (освобождение от обетов) и אסמכתא (необдуманное обязательство) опираются на представление о человеке как о существе, склонном к самообману. Закон об אסמכתא объявляет определенные соглашения не имеющими силы, если для одного из партнеров основным мотивом их заключения была необоснованная надежда на выгодное для него развитие событий. Мы принимаем мнение Ѓалахи, считающей, что соглашение, обусловленное оптимистическими ожиданиями такого рода, не имеет силы⁹, хотя оно и было заключено по доброй воле, без принуждения. Человек, давший подобное обязательство, руководствовался ложным пониманием собственных нужд, которое навязано ему его псевдо—Я. Поэтому такое соглашение не имеет силы: на самом деле оно было заключено не этим человеком.

Этот же принцип лежит в основе концепции התרת נדרים. Что такое "освобождение от обетов"? Человек пообещал совершить нечто или, наоборот, воздержаться от чего—либо. Однако выполнение этого обязательства оказалось для него затруднительным. Он заявляет об этом перед судебной коллегией в составе трех человек, а та в ходе соответствующих расспросов устанавливает, что обет был дан без учета его последствий, и, если бы давший обет заранее знал о предстоящих трудностях, он бы не принял его. Возникает вопрос: ка же тот, кто дал обет, может освободиться от него? Ведь обет был принят по доброй воле, никто не принуждал человека поступить именно так. Ответ на это вопрос тот же, что и в случае אסמכתא на смену псевдо—Я, с его ложным ценностями и извращенными потребностями, пришло подлинное Я; поэтом человек уже не является субъектом совершенных им прежде поступков, данных им прежде обетов и клятв.

Глава третья

I

Как же может человек избавиться от рабства? Избавление от Египта почт целиком было делом Всевышнего. Он вернул народу свободу и дар речи п Своему безграничному милосердию и благости: "Я пройду... по земле Египта. Я, а не ангел... "¹⁰. С экзистенциальным рабством дело обстоит по—другому: вся ответственность лежит на самом человеке, призванном исторгнуть самого себя из мира теней. Бог желает, чтобы человек стал творцом, и первая задача человека — сотворить самого себя, обрести совершенство. Человек, безмолвно существо, должен искать и обретать речь, рассчитывая только на свои силы. С приходит в мир как стихийное существо, лишенное изначальной формы.

Человек сотворен по образу Божию, но этот образ является зовом, ждущим ответа, а не случайным даром. Он должен актуализовать себя, привнести форму нераскрытую и бесформенную человечность, переместиться с немых, стихийных окраин бытия к его средоточию, к действительности и объективности. Высшая форма нашего морального кодекса — это быть, в совершенном и всеобъемлющем понимании этого слова, освободиться от уз me on, призрачного мира (если воспользоваться языком Платона) и выйти на открытые просторы ontos on, реального и истинного бытия, наполненного радостью и песнопениями, звонкой и сверкающей речью. Человеку заповедано освободиться, чтобы достичь совершенного бытия, а достичь этого можно лишь молитвою: "И возопили мы к Богу”¹¹. Освобождение из Египта началось благодаря молитве.

II

Иудаизм, в противоположность мистическому квиетизму, проповедующему нечувствительность к боли, требует, чтобы человек реагировал криком на всякую боль, отвечая на любую несправедливость. Более того, иудаизм считает что человек, безучастный к боли и несчастьям, примиряющийся с житейской грязью и несправедливостью, неспособен оценить красоту и добро. Тот, кто н настаивает на удовлетворении своих законных потребностей, упускает из вид и заботы других людей. Человеческая мораль, основывающаяся на любви братстве, на участливом отношении к чужим несчастьям, невозможна при безразличии к собственным нуждам, к собственному страданию. Поэтом иудаизм отвергает образ жизни, не признающий законных человечески потребностей, наша религия не предъявляет к людям требование стать ангелами или монахами. В иудаизме осознание потребностей входит определение человеческого существования¹². Осознание потребносте неотделимо от переживания и осознания страдания: "Dolorem fero, ergo sum" страдаю, следовательно, существую", как парафраза декартовского "Cogito, erg sum", "Я мыслю, следовательно, существую". Cogito Декарта может относиться как к ангелу, так и к Сатане — наше же определение верно только для человека: ни ангел, ни Сатана не знают вкуса страдания.

Поэтому молитва в иудаизме, в отличие от молитвы в классической мистике связана с потребностями, желаниями И побуждениями человека заставляющими его страдать. Молитва — это учение о человеческих потребностях. Она объясняет как индивидууму, так и обществу, каковы из истинные нужды, о чем стоит просить Всевышнего, а с чем к Нему не следует обращаться. Из девятнадцати благословений молитвы "Амида" тринадцат касаются основных потребностей человека, как индивидуальных, так коллективных¹³. Даже из трех последних благословений два "Отнесись благосклонно" רצה и "Даруй мир" שים שלום — это молитвы—просьбы. Человек бедствующий обязан молиться. Молитва и беда неразрывно связаны друг другом. Кто может молиться? Только страждущий¹⁴. Если человек не в беде, если его ничто не гнетет, если он не ведает, что такое заботы и горе, — ему не до молитвы. Тайны молений не открываются счастливцу, достигшему исполнения желаний. Бог не нуждается в хвале и в словах благодарности. Он жаждет услышать вопль человека, столкнувшегося C безжалостной реальностью, молитву, поднимающуюся из страдающего мира, осознавшего свои истинные нужды.

Таким образом, на пути молитвы человек открывает самого себя. Молитва раскрывает ему глаза на его нужды, рассказывает ему о его сокровенных надеждах и ожиданиях. Она учит его, как мечтать и как бороться за осуществление мечты. Короче говоря, в молитве человек обретает осознание своих потребностей, самого себя, и, обретая себя, он становится свободным.

III

Как же развертывается освобождение, вершимое молитвой? Анализ обнаруживает сходство между двумя процессами: освобождением индивидуума и общества на путях молитвы и Исходом из Египта, как он описан в книге "Зоhар".

В этом процессе можно выделить три стадии:
1. Отсутствие какой бы то ни было молитвы, молчание, угасание, умирание, отсутствие представления о норме.
2. Вопль, крик страдания и боли.
3. Явление Слова: рождение молитвы с помощью Слова.

На второй стадии, с появлением представления об истинных потребностях, начинает звучать молитва (точнее, не молитва в полном смысле слова, а скорее, вопль). "Внимающий воплю" один из атрибутов Бога. Еще нет ни слова, ни закона; эмоциональное сознание уже проснулось, но Логос потребности еще спит и безмолвствует. Еще нет четкого понимания, о чем именно вопиет человек, но уже есть переживание бедствия, уже звучит громкий голос человеческого плача. Вопль это зерно молитвы: голос крепнет, но слова еще нет.

На последней стадии появляется Слово; крик обретает свою форму и становится Речью. Человек не только ощущает свои потребности, но и осознает их. Логика молитвы раскрывается человеку, владеющему Словом.

IV

На этом этапе молитва не только вопль или крик. Она воистину строго очерченная мысль, четко определенное понятие. Точная этимология слова תפילה (молитва) нам неизвестна, однако, несомненно, она связана с мышлением, с рассуждением, различением¹⁵. Таким образом, молитва сопряжена мыслительной деятельностью. Иерархия потребностей, четко определенных и взвешенных, заключена в тексте молитвы "Амида", где высвобождается не только переживание человеком своих нужд, но и сам Логос потребностей, а Вместе с ними все человеческое существо. В "Амиде" душевные излияния соединяются со становлением самосознания. Молиться — значит, различать, оценивать, понимать, другими словами, — просить, постигая. Молясь об удовлетворении тех или иных потребностей, я тем самым определяю их ка заслуживающие удовлетворения. С иными просьбами я воздержусь обращаться к Богу, чтобы не унизить свое человеческое достоинство.

V

Молитва—вопль צעקה это не только феноменологическая идея, но религиозно—hалахическая реальность. Молитва, представляющая более развито сознание, не отменяет вопля, но сосуществует с ним. Даже самый умудренный и просвещенный из людей временами похож на ребенка, который плачет боли, не зная, чем ее облегчить.

В hалахическом учении о молитве вопль называется סליחות (слихот) и состо из четырех основных элементов: 1. Перечень тринадцати атрибутов Божественного милосердия¹⁶. 2. Покаянная молитва ווידוי ("Видуй”). 3. Повторение кратких и упрощенных формул (например, "Тот, Кто ответ Аврааму, да ответит Он нам"). 4. Чтение отрывков из книг пророков, выражающих мольбу или хва Всевышнему. Основное различие между молитвой, как она представлена в "Амиде", воплем, как он представлен в "Слихот", заключается в том, что в "Слихот" н установленного, четко оформленного текста. В молитве—вопле нет постепенно развития темы, формальной структуры, этикета нет всего того, чего требует от молящегося Ѓалаха¹⁷.

Если молитва — это созерцание и рефлексия, то вопль — это акт, спонтанный и непроизвольный. Вопль не связан требованиями языка, не скован каким—ли упорядоченным набором слов, последовательностью посылок и выводов. По человек испытывает боль и знает, что от нее только Бог может его избавить, он волен изливать свою мольбу беспорядочно и непосредственно.

Глава четвертая

I

B TOT момент, когда вопль превращается в молитву—переживание, молитва сливается охватывающее всю полноту человеческой личности, другим спасительным деянием, а именно с изучением Торы. У Моисея Эзры были серьезные основания включить в рамки молитвы קריאת התורה чтение Торы¹⁸. Без изучения Торы молитва не может привести человека полному избавлению.

Каким образом Тора участвует в освобождении человека? Позвольте мне процитировать следующую талмудическую притчу^19:

"Толковал раби Симлай: "Чему подобен ребенок в материнском чреве?.. Светильник горит над головою его, и взор его охватывает весь мир от края и до края, по слову Писания: "Когда светил светильник Его над головой моею, и я при свете его ходил среди тьмы... »²⁰. И обучают его всей Торе, как сказано об этом: "И Он вразумлял меня и говорил: "Да удержит сердце твое слова Мои, соблюдай заповеди Мои и живи"²¹. И сказано также: "Когда тайна Бога была над шатром моим".²² ... Когда же наступает для него время выйти в мир, приходит ангел, ударяет его по устам, и забывает он всю Тору, как сказано: "У входа грех лежит"²³.

Возникает вопрос: если ангел заставляет новорожденного забыть вси выученную Тору, зачем вообще младенец ее изучал? Ответ понятен: раб Симлай говорит о том, что еврей, изучая Тору, сталкивается не с чем—то чужи и внешним для него, но с вещами знакомыми и близкими, которые всегд хранились в тайниках его памяти и стали частью его самого. Он изучает нечто свое. Учение, таким образом, является припоминанием того, что хорош²⁴. Еврей, изучающий Тору, подобен больному амнезией, который пытается воссоздать из осколков пережитый однажды прекрасный мир. Другими словами, через изучение Торы человек возвращается к самому се открывает себя и движется к прошлому — к истинной Я—экзистенции, светящейся и глаголющей. Обретя себя, он обретает Избавление.

II

Интеллектуальное избавление, достигаемое изучением Торы, по струкурет своей сходно с избавлением, достигаемым молитвой, которое, в свою очередь моделируется предлагаемой Зоhаром интерпретацией освобождения из Египта.

Мы снова можем воспользоваться вышеприведенным обозначением т периодов:
1. Безмолвие, полное отсутствие интеллектуального восприятия.
2. Появляется голос, но речи еще не слышно. Слышны звуки, но нет с интеллектуальная любознательность, удивление, непонимание начинает беспокоить нас.
3. Прорезается слово; возникает ясное и четкое понимание. Разум начинает говорить. В глубинах своей личности мы открыли харизматическое Tору. Обретя его, мы тем самым обретаем и себя.

Когда человек в интеллектуальном деянии постигает свое истинное я встает на путь, ведущий к полному освобождению. Обретя себя, чел избавляется не только от неведения, но и от окутывающей его пелены анонимности. Отныне он не безвестен: познавая себя, он находит свободу познании. Молитва открывает ему глаза на его потребности, а изучение Торы — на творческие способности его интеллекта. Он знает, что потребности, которые он удовлетворяет, его собственные, что знания, которые он приобретает, приводят в действие его собственные интеллектуальные способности. Это двойное познание очищает и освобождает.

Глава пятая

I

Когда молитва и изучение Торы становятся единым переживанием, молитва превращается в עבודה שבלב, "служение сердца"²⁵. Это означает не "сердечное служение" Богу, но приношение Ему самого сердца. Еврейская диалектика охотно обыгрывает два противоположных и несовместимых аспекта молитвы. С одной стороны, она объявляет ее средством самообретения, самораскрытия, самообъективации и самоизбавления человека. Ощутив и осознав с потребности, человек освобождается от безмолвия небытия и станови существом суверенным И совершенным. Молитва дает ему чувсво всеобъемлющей полноты. На этой ступени молитва является самообретени Но существует и другой аспект молитвы: молитва как приношение. Моли становится жертвой, безоговорочным даром всего человеческого Я, вручен Богу тела и души, отказом от всего, чем владеет человек, что ему дор "Жертвенник есть на Небесах, и на нем ангел Михаэль приносит в жертву д праведников".

Трижды в день мы просим Бога о том, чтобы он благосклонно принял наши молитвы, как наш огонь, чтобы возжелал жертвоприношения Израиля на этом жертвеннике: "Огонь Израиля и молитвы их с любовью прими и с благословением" ראשי ישראל ותפילתם באהבה תקבל ברצון²⁶.

В основе молитвы лежит мысль о том, что человек не принадлежит самому себе. Бог заявляет о своих правах на человека — не на частичное, а на полное и всеобъемлющее владение им. Иногда Богу угодно, чтобы человек, как некогда Исаак, возложил себя на жертвенник, возжег огонь и вознесся в столбе дыма как жертва всесожжения. Разве не учит нас история "Акеды" (жертвоприношения Исаака) великой и грозной судьбе человека, предавшего себя Богу? Конечно, иудаизм резко осуждает человеческие жертвоприношения. Писание с гневом и отвращением говорит о принесении B жертву ребенка; физическое жертвоприношение человека объявляется мерзостью²⁷. Но идея о том, что человек полностью принадлежит Всевышнему и порой должен возвращать Богу Богово, является одной из основ иудаизма. Бог взыскивает жизнь Моисея, Он требует возвращения его души и тела и не позволяет ему перейти Иордан. сей покоряется и умирает מיתת נשקה ("смертью поцелуя"). Бог требует Исаака, и Авраам отдает его. В чем же тогда смысл молитвы? Молитва — это призание Божественного права владения, права безусловного и всеобъемлющего. Слова Писания: "И возьми сына твоего, единственного, любимого, Исаака... и принеси его там во всесожжение"²⁸, относятся к каждому из людей. Ha этот призыв отвечает человек молитвой, подобной жертвоприношению.

II

Так возникает новое сравнение: молитва тождественна жертве. Вначале молитва помогает человеку раскрыть себя путем понимания и обретения знания о должном. После того, как эта задача самораскрытия выполнена, чело призван взойти на жертвенник и вернуть Богу все, что приобрел.

Этот человек, которому было заповедано создать себя, объективировать с и достичь независимости и свободы, обязан вернуть Богу все то, что воспринял как собственное приобретение.

Примечания

1. "Сказал раби Иоханан: "Кто удостоится мира грядущего? Тот, кто не разде "Избавление" и "Молитву". Вавилонский Талмуд, Брахот 4б.

2. Термины "слово", "речь" следует понимать здесь не в обыденном, а скоре метафизическом, феноменологическом смысле. Говоря, что раб лишен речи, я имею в виду именно такое содержание этого понятия.

3. Исход, 12:26—27; 13:8; 14:15; Второзаконие, 6:20—25.

4. Зоhар, Раайа Меhеймана, раздел Ваэра

5. Исход, 2:23

6. Там же, 6:12

7. Перец говорит о Бонце—молчальнике: "Смерть Бонци не оставила никакого Никто не знал, кто такой Бонця. Он жил молчаливо и тихо умер, как безмолвная промелькнул он в нашем мире. Когда над Бонцей совершали обряд обрезания, никто не пил "лехаим", не поднимал бокалов. На своей бар—мицве Бонця не произносил цветистую проповедь. Он жил в безвестности, как малая песчинка на берегу бушующего моря, окруженный миллионами таких же песчинок... Никто не обратил внимания на то, что ветер подхватил одну из песчинок и перенес ее на другой берег".

8. Экклезиаст, 6:4

9. Бава Батра, 168a

10. Исход, 12:12, как это объясняется в Мехилте и в Пасхальной Агаде.

11. Второзаконие, 26:7

12. Вопрос о смысле страданий обсуждается во "Вратах воздаяния" Нахманида.

13. См.: Маймонид, Мишнэ Тора, Законы о молитве, 1:4

14. См.: Нахманид, примечания к "Книге заповедей" Маймонида, позитивная заповедь 5

15. Ср.: Исход, 21:22; Самуил, 1, 2:25

16. Вавилонский Талмуд, Рош га—Шана 176

17. Эти структуры подробно обсуждает Маймонид в "Мишнэ Тора", законы молитвы, главы 4, 5.

18. Бава Кама, 82а

19. Вавилонский Талмуд, Нида, 306

20. Иов, 29:3

21. Притчи, 4:4

22. Иов, 29:4

23. Бытие, 4:7

24. Здесь нельзя не вспомнить платоновскую концепцию познания как припоминания.

25. Сифре (Второзаконие, 11:13) интерпретирует понятие עבודה (служение Ему) одновременно и как תפילה (молитва), и как תלמוד תורה (изучение Торы)

26. Тосафог к Трактату Мнахот, 1106

27. См., например: Второзаконие, 12:31

28. Бытие, 22:2