Публикации:Григорий Карпилов●●Запах жасмина
<browsetitle>Григорий Карпилов●●Запах жасмина</browsetitle>
|
|
| Копирайт: правообладатель разрешает копировать текст без изменений опубликовано с разрешения автора |
…Боль прошла, оставив после себя страх и уверенность, что скоро возобновится снова. Наверное, осталось ждать недолго. Жаль, что подруга обнаружила в тумбочке верёвку — теперь при новой боли ничего не останется, как мучиться.
«Как бы не помереть в праздник…», — подумала Рахиль. До 30-летия освобождения Минска оставалось две недели.
О своей юности Рахиль рассказывала мало, и лишь вспоминая об участии в политической жизни царской России, заметно оживлялась. Частенько «забывала» упомянуть, что состояла в партии эсеров. «Забывчивость» объяснялась осторожностью, приобретённой за долгие годы «триумфального шествия».
Рахиль распространяла революционную литературу, привозила её на явочные квартиры. Но вот беда — она совершенно не умела водить за нос сыщиков и после того, как сгружала литературу, в квартире неизменно появлялись жандармы с обыском. Был период, её даже стали подозревать свои — полиция появлялась в явочных квартирах каждый раз после её визита, а саму Рахиль не трогали. А зачем её было трогать? Кто бы ещё проявлял подобное легкомыслие, совершенно не следя за тем, есть «хвост» или нет?
Позже единомышленники Рахили использовали её «способность» регулярно приводить за собой шпиков. То есть Рахиль по-прежнему думала, что возит литературу: брошюры, газеты и т. д. На самом деле, под тоненьким слоем газет была мина с часовым механизмом. Когда Рахиль уходила, а в квартире появлялись полицейские, мина взрывалась. Один раз Рахиль не успела далеко отойти от дома, а заряд был очень мощным, и Рахиль получила небольшую контузию.
Брат Ханан учился в Московском медицинском институте. Как-то, приехав на каникулы, привёз своего друга и однокурсника Гирша, родные которого также жили в Минске. Познакомил Гирша со своей сестрой, Рахилью. Идейные расхождения — Гирш состоял в РСДРП — не помешали молодым людям полюбить друг друга.
Вскоре она перешла на заграничную работу и оказалась в Турции. Через какое-то время упала в пропасть — не смогла разминуться на горной дороге со встречной повозкой. Пропасть была не слишком глубока, на дне её росла высокая трава, и Рахиль попала в неё, не получив ни единого ушиба. Но сверху свалилась лошадь…
Результатом этого происшествия оказалась сломанная нога, которая затем неправильно срослась, и Рахиль на всю жизнь осталась хромой. Как знать, может, в этом и было её счастье? Гирш уверенно констатировал, что на этом революционную «карьеру» можно считать законченной и нужно переходить к более спокойной семейной жизни. Рахиль не сочла нужным возражать. Специальности у неё не было, когда-то она окончила гимназию и фельдшерские курсы; этих знаний было достаточно, чтобы лечить собственных детей, периодически застревавших в разных детских болезнях, — особенно этим отличался младший сын.
«И жили они долго и счастливо», и только в редкие минуты раздражения Гирш называл жену «Фанни», намекая на её «боевое» революционное прошлое.
В доме было несколько фотографий-реликвий. Они изредка доставались из старого, огромных размеров портмоне, и Рахиль рассказывала внуку о тех, кто был на них изображён.
На одном снимке у небольшого столика сидели женщина и девушка; за женщиной, положив ей руку на плечо, стоял высокий, представительный мужчина; рядом с ним стояли девочка и юноша. Это была семья Рахили. У женщины было усталое лицо человека, пережившего много разных бед и приобретшее мудрость. В лице мужчины было одновременно и напряжение, и удовлетворение своей достойной семьёй. Дети, как и их родители, не улыбались — они были сосредоточены и явно выполняли «спецзаказ». О своей сестре — девушке, сидевшей на фотографии рядом с матерью, — Рахиль говорила редко и неохотно. Внук был нелюбопытен, оттого история бабушкиной сестры навсегда осталась для него «за кадром». Мать Рахили умерла, оставив на мужа троих детей. Натан, отец семейства, так и не женился. Утешение нашёл в вере, многие часы просиживая за чтением Торы. В 1941 году его зверски убили; всё это случилось на глазах у свёкра Рахили, Хацкеля. Брат Ханан стал видным учёным и во время войны работал где-то на Урале.
Ещё на одной фотографии были изображены двое молодых улыбающихся людей. Одним из них был старший сын Рахили — Саша. Он был человеком разносторонним — хорошо играл на скрипке и мандолине, прекрасно рисовал (делал иллюстрации к книге отца об онкологических заболеваниях), отлично разбирался в физике, химии. После окончания Ленинградского политехнического института работал инженером на заводе «Электросила». Во время блокады вместе с заводом остался в Ленинграде.
В 1943 году Рахиль получила письмо от его невесты, Татьяны Вербицкой, которая рассказала о последних днях Саши. Когда Рахиль получила это письмо, самой Вербицкой уже не было в живых — она умерла от истощения, как и Саша.
Ещё одна фотография: двое ребятишек у крыльца деревянного дома; им явно хочется удрать поскорее в свои игры, но, сознавая важность момента, они напряжённо смотрят в объектив. Один из них — младший сын Рахили, Виктор; второй — её племянник Миша (или как его всегда называли в семье — Мотя).
Мотя всю жизнь прожил в Минске и покидал его дважды.
Первый раз это было связано с войной: Мотя ушёл на фронт, дошёл до Берлина, был один раз ранен — осколком гранаты в ногу.
Во второй раз разлука с Минском была окончательной: семья уезжала в Израиль. Мотя мучился, не спал ночами, слушал радио. Внезапно (хотя и ожидаемо) его вызвали в военкомат и приказали сдать военные награды. Мотя был настоящим солдатом: молча положил перед военкомом награды, молча надел на его голову стоявший рядом стул, нокаутировал старшину, прибежавшего на помощь оравшему благим матом «военачальнику», отдал честь и не спеша вышел из военкомата. С этих пор Мотя спал спокойно. За несколько дней до отъезда Моте вернули награды.
Вите всегда ставили в пример отца и старшего брата. Отец был видным учёным, профессором, преподавателем и практикующим врачом-отоларингологом в одном лице. В 30-е годы чуть было не пропал, но, благодаря случаю, выжил. А вот дальний родственник Гирша, врач-психиатр, исчез после того, как съездил в Москву для проведения медицинского освидетельствования здоровья Сталина. Брат успел позвонить домой и сказать, что у Сталина — шизофрения и что умолчать об этом ему не позволяет профессиональная совесть. В Минск он не вернулся…
Витя стал вначале актёром, а затем режиссёром телевидения. Родня долго не одобряла его выбор, пока Витины спектакли не пошли «на Москву» и о них не стали говорить, как о выдающемся явлении в телевизионной режиссуре. Сейчас он продолжает ставить спектакли и преподаёт в театральном институте.
Времена изменились, нравы стали мягче, но те ожидания, на которые возлагали надежды после войны, не сбылись. «Врагов» стало поменьше, но мелиха по-прежнему видит их в евреях, которым вновь и вновь приходится доказывать свою лояльность по отношению к власти. Особенно трудно в последние годы: есть Израиль и местных евреев автоматически записали в «пятую колонну». Будто Витю можно считать евреем — он и языка-то не знает! Но два года назад у него появились проблемы. Некоторые сотрудники уехали в Израиль, и к нему стали относиться как к потенциальному эмигранту. Стали «зажимать», и Витя стал всерьёз подумывать о переменах в жизни и судьбе. Старый друг, работавший в Останкино, предлагал переехать в Москву. Витя не был в восторге от предложения и говорил: «Здесь я один из первых, там я буду один из многих».
Внук Гриша поступил в это время в музыкальное училище — там вовсю шли комсомольские собрания, где прорабатывали отъезжавших; на стенах висели черные доски с фотографиями «отщепенцев» и большими жёлтыми надписями «Они предали Родину». Остававшимся было не легче — то, что они оставались, вызывало подозрение: то ли скоро уедут, то ли «шпионы Моссада».
Витя неосторожен…
Он отказался от «почётного» предложения — стать во главе Антисионистского комитета: понимал, что ему придётся выступать с осуждением отъезжающих, с покаянием в том, чего не совершал; подписывать то, с чем не согласен. Его доводы, что не достоин, не дорос и т. д., были поняты правильно, и выводы сделаны были не в его пользу.
Председателем комитета стал Заир Азгур, известный скульптор — кстати, известен он был и тем, что в своё время немало поспособствовал отъезду с родины Марка Шагала, Казимира Малевича и многих других художников, ставших гордостью не только отечественной, но и мировой культуры. (Хотя, кто знает, может, этим он избавил их от лагеря или расстрела.)
Витю спас случай: в столице Болгарии Софии прошёл фестиваль телевизионных фильмов-спектаклей и его «Крах» получил первую премию. В связи с этим Витю вызвали в ЦК для беседы с Первым. Заодно, как водится, после поздравлений, Первый поинтересовался тем, какие проблемы у лауреата. Витя напрямую сказал, что хотел бы работать как прежде, без преград в творчестве. Первый пообещал, что трудностей в работе не будет.
Тут же посыпались предложения, одно другого краше. Чего они стоили, стало понятно позже, когда по надуманному предлогу уже смонтированный фильм не пропустила Москва и выстраданная работа легла «на полку» навечно. Этот удар привёл к тому, что Витя слёг с гипертоническим кризом.
Международное признание принесло не только славу, но и деньги. Сколько дали болгары за «Крах» и сколько забрало себе родное государство, осталось тайной, но Витя получил на руки десять тысяч рублей — почти столько, сколько стоил автомобиль «Волга». Витя разделил премию поровну между оператором, художником, редактором и собой. Оставив большую часть денег дома, поехал отдыхать с семьёй в Юрмалу.
В это время в Минск приехала давно забытая родня. Ничего не подозревавшая Рахиль сидела дома, делала драники и ждала в гости свою давнюю подругу. Внезапно раздался звонок в дверь и в квартиру вошли двое сотрудников госбезопасности. После нескольких формальных вопросов перешли к главному. Дело в том, что у Гирша был брат Ефим, который ещё на заре Советской власти уехал в США, затем в Аргентину. Связи с ним, естественно, не было никакой. И вот теперь в Минск приехала жена Ефима и хочет увидеть родню своего мужа. «Привезти её к Вам или встретитесь в отеле?» — спросили чекисты. «Профессорская» квартира представляла собой две маленькие смежные комнатки с достаточно небогатой мебелью. «В отеле», — ответила Рахиль. «Будете разговаривать в номере или в холле?» «В холле». — сказала она. Довольные сообразительностью Рахили, чекисты отвезли её в гостиницу «Юбилейная» и сидели рядом во время всего разговора с заокеанской гостьей.
Жена Ефима была ещё не старой, эффектно выглядевшей женщиной. Разговаривала она немного свысока; спросила, не нуждается ли в чём семья? Рахиль ответила, что получает персональную пенсию своего покойного мужа, а сын является выдающимся режиссёром и получает от государства по заслугам. Заокеанская гостья ответом удовлетворилась и не расспрашивала о доходах подробно. И, слава Богу, иначе как было объяснить то, что семья редко не нуждалась в деньгах перед зарплатой или пенсией?
Ревекка (так звали жену Ефима) сообщила, что согласно завещанию Ефим — да продлятся дни его! — отписал некоторую часть своего состояния младшему внуку Рахили и Гирша, и подарила Рахили фотографию Ефима, сделанную накануне отъезда Ревекки. Ефим сидел за рулём необыкновенно красивого автомобиля с открытым верхом на фоне не менее красивого трёхэтажного дома. Ревекка рассказала, что её муж крупный фабрикант, которому принадлежат шесть мощных предприятий, представляющих основу экономики Аргентины. Рахиль похвалила Ефима в лице Ревекки, сказала ещё несколько слов, приличествующих случаю, и встреча закончилась. Рахиль отвезли домой. Она чувствовала себя чрезвычайно усталой и в то же время была необыкновенно горда собой. Когда Витя с семьёй вернулся домой, она рассказала ему обо всём подробно, и сын также похвалил её за дальновидность, предусмотрительность и политическую грамотность.
Постепенно жизнь налаживалась, Витя продолжал работать, выпускать спектакли. Создал курс телевизионных режиссёров в театральном институте. Но тот удар был настолько ощутим, что так до конца он и не оправился от него. Отношение к Виктору и его спектаклям носило предвзятость, которую он постоянно чувствовал со стороны руководства и понимал, что не имеет права на неудачу — хотя творческая судьба менее всего напоминает столбовую дорогу…
«…Я иду по пустыне – то ли снежной, то ли песчаной, трудно понять. Рядом со мной идёт отец. Он ничего не говорит, и хотя мне ничего не нужно объяснять, я всё равно жду ответа. Он это понимает, но какое-то время молчит, будто подбирает слова. Потом я слышу: «Was wolle du, meine liebe Tochter? Das ist unsere Reise» («Чего ты хочешь, моя любимая дочь? Это наш путь»). Он говорит эти слова именно по-немецки, и я понимаю, что впереди ещё одно страшное испытание – испытание смертью близких». Рахили стал сниться этот сон в эвакуации – она ещё тогда не знала о чудовищной гибели отца, но по времени этот сон совпал с днями, когда его убили. Тот же сон она увидела через два года. Вскоре после этого пришло письмо от Вербицкой, в котором она писала о смерти Саши.
В начале 49-го сон приснился ей вновь, а в феврале внезапно умер Гирш от разрыва сердца.
Каждый раз после того, как она видела этот сон, её сердце разрывалось от невыносимой муки — она понимала, что утрата неизбежна. Последний раз сон снился ей совсем недавно, но вместо ощущения горя появилось чувство успокоения и одновременно уверенного равнодушия: это наконец-то смерть пришла последний раз — уже за ней.
Окно было открыто, в него врывались мощные запахи лета. В квартире было полно людей, а народ всё прибывал и прибывал. Приходили старики, лица которых были давно забыты или с трудом вспоминались. И было очень много жасмина — с тех пор Витя не переносил его запаха.
Вечером раздался телефонный звонок — Виктор должен был вести трансляцию праздничного концерта. «Я не смогу, у меня умерла мать». Через полчаса вновь раздался звонок: это звонил Первый, выражал соболезнования.
<section end=main />